Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Сам черт не разберет, отчего у нас быстрее подвигаются те, которые идут назад.
Маргарет Тэтчер, премьер-министр Великобритании
Latviannews
English version

Взлохмаченный апельсин Артиса Буте

Поделиться:
На заре восстановления независимости Артис Буте был одним из организаторов знаменитого «Клуба-21».
В Галерее Rietumu прошла персональная выставка живописца и сценографа Артиса Буте, известного своими конструктивными абстракциями и экспериментами с цветом «в духе Климта». На этот раз были представлены очищенные от примет времени медитативные пейзажи, декоративные и ироничные натюрморты «с подтекстом». Они создавали ощущение покоя, заставляя поверить в нереальность безумного мира за огромными стеклами выставочного зала.

Трудно представить, что на заре восстановления независимости Артис Буте был одним из организаторов знаменитого «Клуба-21», из недр которого вышла партия Latvijas ceļš/Латвийский путь. Как ему удалось выскочить из потока событий и отстраниться от общественно-политических проблем и бурь?! С этим вопросом мы обратились к самому художнику.

«Как я не остался в Бопутатсване»

— Начнем с того, что ни в какой партии я никогда не состоял, — ответил Артис. — Просто учредитель легендарного «Клуба-21», фотограф, политик и мой друг Янис Круминьш приглашал в эту организацию активных людей, в том числе художников. Многие отказались, а я нет. Как и все, участвовал в дискуссиях, общался с дипломатами, политиками, предпринимателями. С тех пор у меня сохранились многие дружеские связи. В том числе с командой Rietumu banka. С тех пор они не раз поддерживали организацию моих выставок и в Латвии, и за рубежом. Вот и сейчас я уже третий раз выставляюсь в галерее Rietumu banka.

Не забуду неожиданную встречу на каком-то из традиционных клубных вечеров в бывшем Доме журналистов на Марсталю в Вецриге. Там меня познакомили с представителем экзотической Бопутатсваны — одного из бантустанов Южно-Африканской Республики времен апартеида. И я получил предложение сделать свою передвижную выставку в этой далекой стране!

И она состоялась?
Состоялась и проходила в пятизвездочных отелях. Ко мне прикомандировали госслужащего, который занимался у них культурой. И месяца полтора мы путешествовали на мини-вэне. Потом я написал картину и подарил государству, в знак дружбы между Латвией и Бопутатсваной. А домой привез африканскую ритуальную маску.

Да, иногда жизнь подбрасывает неожиданные встречи, и у тебя появляется какой-то новый шанс. Выставка закончилась. И вдруг мой главный куратор предлагает мне остаться у них. А там был роскошный Дом культуры, где работали самые разные кружки — рисования, лепки, текстиля. Я мог остаться преподавателем, на весьма неплохих условиях: 5 тыс. долларов в месяц, плюс бунгало бесплатно со всем обслуживанием. «Потом сделаешь выставку своих учеников», — сказали мне. Если бы остался, хорошо бы зарабатывал. Мог бы и сам писать, и выставляться в Кейптауне и где-то еще… Но я не решился воспользоваться этим шансом.

Что касается отношения к политике и политикам, — предпочитаю дистанцироваться. Мое дело искусство, а не политика. Есть вещи, которые я точно не могу изменить, — так зачем же тратить зря силы и время? Лучше я напишу еще одну картину.

И заказ может вдохновить!

С чем вы сегодня выходите к зрителю? Что хотите сказать?
Стремлюсь создавать искусство, которое успокаивает.

Вы думаете, именно этого люди ждут от художника?
Мне трудно объяснить, почему я делаю так, а не иначе. Мне нравится, когда люди сами находят ответы. Собственные ответы. Был случай, когда через много лет я встретил покупателя своей картины, и он вдруг говорит: «Помнишь ту свою картину? Слушай, я обнаружил в ней то-то и то-то...» Я об этом даже не думал, он же увидел, нашел. А другая моя клиентка как-то заметила: «Бывает, что картина надоедает, и ее прячут за шкаф. Ваши работы не надоедают!» Согласитесь, приятный комплимент.

То есть в наше нестабильное время вы пытаетесь дать человеку какую-то устойчивость, точку опоры?
Конечно. Стараюсь работать так, чтобы на мое произведение было интересно смотреть через 10, 20, 30, 50 лет! И чтобы за свою работу и через годы не было стыдно. А такие моменты случались, когда «халтурил» в начале пути. И это било по репутации и по кошельку — люди-то видят, что ты предлагаешь.

Вы готовы работать по желанию заказчика («сделайте мне красиво!») или всякий раз ждете вдохновения?
Знаете, и заказ может вдохновить! У меня есть постоянные клиенты, которым нравится мой стиль и у которых по 10–20 моих работ. Имея по несколько домов, квартир, они оформляют их моими полотнами. Часто, затевая большой ремонт или покупая новый дом, просят написать что-то, чтобы гармонировало с новым интерьером. И тут я выступаю также в роли дизайнера. Если кому-то что-то не понравится из заказанных картин, они могут ее не покупать.

Я представляю, как человек приходит домой, хочет отдохнуть, и моя «интерьерная» работа способствует этому отдыху. У меня не бывает бешеных красок. Кто-то, возможно, «заряжается» именно ими. Но мое искусство успокаивающее.

Принято считать, что две вещи приносят человеку успокоение, когда он на них смотрит, — огонь и море. Лет семь назад я нашел для себя и третью — луг, который мне очень нравится писать. Цикл «Луга» — интерпретация одной темы, технически очень сложной для воплощения.
 
«Стремлюсь создавать искусство, которое успокаивает».
«Стараюсь работать так, чтобы на мое произведение было интересно смотреть через 10, 20, 30, 50 лет!»
«Мои экзотические цветы не существуют в природе, здесь лишь образ цветка».
Артис Буте: «Мое дело искусство, а не политика».

Ученик Климта и Блумбергса

У вас несколько кочующих мотивов. Что, например, означает очищенный и какой-то взлохмаченный апельсин, частый персонаж ваших работ?
Да, на одних картинах он иногда на виду, на других — прячется, чуть-чуть стесняется. Но его присутствие должно ощущаться всегда!

Образ появился случайно, и я его стал эксплуатировать, как найденное точное слово. Когда в обществе происходят какие-то бурные процессы, вдруг являются люди, которые утверждают, что знают все — как жить, как и что лучше сделать. Они хотят всюду быть заметными. Можно сказать, мой персонаж олицетворяет этих людей, в том числе — политиков. Есть у нас пара-тройка таких, и это просто кошмар, как они себя ведут и что обещают!

А что за странные «инструменты» вы внедряете среди фантастических цветов в букеты ваших натюрмортов?
Мои экзотические цветы не существуют в природе, здесь лишь образ цветка. А «инструменты» — как нотные знаки. Играя этими образами, я пытаюсь заставить людей взглянуть на все по-новому. Самое трудное — придумать такие вещи, найти такие их сочетания, объемы, чтобы получилась какая-то маленькая история.

И это касается не только натюрмортов. Ищу новые средства выражения, новые мысли, настроения. Вот, например, Клод Моне в конце жизни писал свой любимый пруд и водяные лилии в разное время суток, с тончайшими нюансами света и цвета… Это не может надоесть! У меня так получилось с темой луга.

Интересно, что в этих пейзажах ощущается жизнь, движение, даже звуки — и в то же время геометрический расчет.
(Смеется.) Геометрический расчет — от классики, там в основе всего композиция, все продумано, все пропорции соблюдены. Я выработал собственную стратегию и ее придерживаюсь. Люблю эксперимент, но и для него необходим внутренний импульс.

Вообще-то, я прошел все -измы, потому что было интересно все попробовать! Через это следует пройти каждому, кто оканчивает академию. Попробовать на практике, в поисках своего пути и собственного стиля, в котором ты можешь выразиться.

С чего начался ваш нынешний стиль в живописи?
С модных журналов — Vogue и прочей западной продукции, какую только можно было достать. Я интересовался всем, что связано с костюмом вообще. Вдохновляли и модели, среди которых встречались не только европейки, но и темнокожие дамы, и азиатки. Это был целый мир, совершенно необычный… И еще я увлекся рижской архитектурой, нашим великолепным югендстилем. Эти дома и интерьеры, эти линии, орнаменты, колорит — на меня влияло все. Как и творчество знаменитого австрийского модерниста Густава Климта и школы т.н. Венского сецессиона с их неповторимой декоративностью.

Я и сегодня чему-то учусь, но стараюсь все пропустить через себя — и создать что-то свое.

Вы долгое время работали сценографом. Как живописец вы многое взяли из своего театрального опыта?
В театре я работал как сценограф и художник по костюмам. Оттуда у меня четкость замысла, точность композиции. И желание привлечь и удержать внимание зрителя — на это работают и построение сюжета, и фактура, колорит, детали. Что, наверное, выделяет меня среди современных живописцев. Я режиссирую свои картины. Вообще, у большинства сценографов, работающих в живописи, есть что-то от мира театра. Я многому учился у философичного Илмара Блумбергса, с его неповторимой образностью.

Талантливая бабушка и решительная мама

В одном из интервью вы сказали, что ход жизни определяется суммой обстоятельств: в какой семье ты воспитывался, являешься ли ты борцом, а также, что у тебя внутри — турбина либо только пальчиковая батарея. И что важно также пересечься в правильное время на правильном перекрестке с правильными людьми. Начнем с вашей семьи?
У меня была талантливая бабушка. Нигде этому не училась, но могла нарисовать прекрасный портрет человека, посмотрев на его фото. Мама, известный художник по костюмам Скайдра Дексне, работала на Рижской киностудии («Проделки сорванца» и «Времена землемеров Вариса Браслы, «Жизнь» Айвара Фрейманиса, «Мой друг — человек несерьезный» Яниса Стрейча и др. фильмы. — Ред.). Она обратила внимание, что мне больше нравится рисовать, нежели играть в хоккей или гонять мяч. И жестко перевела сына из общеобразовательной школы в специальную художественную, имени Розенталя.

Я туда не хотел. Но мама показала мои рисунки известной художнице Аустре Мелнаре, и она заключила, что в парне что-то есть. А я уже посещал кружок во Дворце пионеров, и некоторое время мне удавалось уговорить маму оставить меня там. Но через год она просто забрала мои документы из общеобразовательной и записала в школу Розенталя. И если первая школа была для меня выдержана в серых тонах, то в Розенталя присутствовал весь красочный спектр. Тут и общение с ровесниками, которые, все поголовно, тоже любят рисовать, и здоровое соперничество. Вдохновляло все!

С учителями тоже повезло?
Рисунок нам преподавал прекрасный живописец Арнольд Грикис. Восхищаюсь его педагогическим талантом и терпением! Он подходил к каждому, подправлял, подсказывал, и мы действительно научились рисовать.

После школы Розенталя сразу я поступал в Академию художеств — куда же еще!? Уже в 11-м классе начал взвешивать шансы попасть на то или иное отделение. Конкурс огромный, а я был не очень уверен в своих силах и боялся, что если подам на живопись и не пройду, то загремлю на два года в армию…

И вот стою я в очереди со своими документами, — смотрю, одна девушка отмечает у себя графу «живопись», но перед словом «живопись» стоит буква «т». Оказалось, это означает специальность «театральные сценографы». Живопись и рисование они изучали вместе с живописцами, а композицию — отдельно. И я тоже добавил букву «т». Взяли двоих, как раз эту девушку и меня. Так я попал к замечательному сценографу Андрису Фрейбергсу! Правда, лишь через два года до меня дошло, что он от нас хочет: мыслить образно в пространстве сцены.

Ольгерт Кродерс и «зеленый огурец»

Вы много работали с выдающимся режиссером Ольгертом Кродерсом?
Наша встреча произошла совершенно случайно. Когда я наконец понял, что такое сценография, Кродерс ставил в Лиепайском театре спектакль по роману Сельмы Лагерлеф «Сага о Йесте Берлинге» и искал сценографа. Илмар Блумбергс был занят по уши и отказался. Тогда Кродерс, решив найти какого-нибудь «зеленого огурца», подал заявку в нашу академию. Но в Лиепайском театре работала мамина подруга, которая сказала: «Так сын моей приятельницы учится на третьем курсе сценографии!» И во время сентябрьских рижских гастролей Кродерс и главный художник театра явились к нам домой, посмотрели мои студенческие работы — и вручили экземпляр инсценировки: «Годишься. Давай! Читай, работай!» Так начался мой роман с театром. Правда, мама тогда, в первый и последний раз, взяла костюмы на себя, потому что в костюмах я еще ничего не соображал.

Но я отблагодарил Кродерса за риск! В конце 80-х моя работа в его лиепайской «Чайке» по Чехову получила награды за лучшие декорации года на Республиканской театральной выставке и на Балтийской театральной выставке в Калининграде.

Можно сказать, что эта сценография самая удачная ваша театральная работа?
Да! И сценография, и костюмы. Они получились такие изящные, такие нетрадиционные! Будто из какого-то иного мира. Удобные, легкие, они работали на образ, на роль. Мы с Кродерсом обменивались письмами (он — из Лиепаи, я — из Риги). Ольгерт излагал свое видение, я рисовал, шел на почту и отправлял эскизы. Потом мне рассказывали, что в разгар репетиций Кродерс вдруг круто изменил свой режиссерский подход к пьесе. И один актер мне сказал: «По-моему, это была заслуга твоей сценографии»!

Вы сотрудничали и с режиссером Валдисом Луриньшем?
В конце 80-х, после своей выставки в Западном Берлине, я решил уйти из театра. Однако десять лет назад Луриньш ставил в Национальном комедию Эриха Кестнера «Трое мужчин на курорте» и предложил мне оформить спектакль. Премьеру мы выпустили. Но я окончательно понял: все, больше не могу! В театре нужно работать без больших перерывов, регулярно. Появились новые технологии, материалы, а я из всего этого уже выпал! Откровенно говоря, была и некая опустошенность.

Опустошенность? Но в театре у вас складывалось все великолепно!
Живопись лишь некоторое время компенсировала те огромные затраты энергии, которые требует театр. Да и чисто финансовую отдачу не сравнить. Живописец пишет картину в тишине и спокойствии, ее покупают. Он сам отвечает и за свои ошибки, и за свои удачи. А театр — это один большой компромисс. Представьте, что твои прекрасные идеи чисто технически можно реализовать, но реализация требует огромных денег, а сумма никак не вписывается в рамки бюджета… Деньги решают! И вот борешься, борешься, это можно, то нельзя… Нельзя? — ну, тогда и не надо. И нет уже прежнего драйва. Эзотерики утверждают, что во мне есть внутренняя мощь, только надо идти вперед, развиваться. И необходима мотивация. Я должен верить в себя, в свое дело.

От успеха до провала

Что это за история с упомянутой вами выставкой в Западном Берлине?
Как-то очень популярный в то время журнал Liesma опубликовал интервью со мной, иллюстрированное моими работами — сценографией и живописью. Номер попал в Западный Берлин. А это 1989 год. Берлинская стена, приятная атмосфера чистого города, приятные люди. Идеи независимости витают в воздухе и появляется интерес к Прибалтике. На волне этого интереса все и получилось. На какой-то берлинской тусовке демонстрируют собравшимся тот самый рижский журнал — и один из галеристов решает сделать мою выставку.

До последнего момента не верил, что у меня будет экспозиция в берлинской галерее! Но семейные корни ее владельца были в Латвии, откуда его мама бежала от войны в 1944 году и вышла замуж за немца. Наверное, связанные с этим чувства тоже сыграли роль. Выставка, надо сказать, получилась весьма финансово успешной.

Примерно тогда же у меня купили картины и в Риге, также за очень хорошие для того времени деньги. И я сказал себе, что хочу жить только за счет собственной живописи. Наверное, мое желание было настолько сильным, что до сих пор получается именно так, хотя это совсем нелегко. Однако привыкаешь к тому факту, что есть творческие спады и подъемы, тебя то покупают, то не покупают, а в результате все выравнивается.

Ваша экспозиция в лондонской Mayfair Society Gallery, через шесть лет после западноберлинской, тоже имела успех?
Там был провал! Знаете, к каждому наведывается звездная болезнь, ко мне она тоже заглядывала. Ненадолго.

Тогда в Лондоне работали мои друзья, и родилась идея сделать эту выставку. Я вложил огромные средства в аренду хорошей галереи в столичном центре, в издание каталога. Я размечтался: продам все картины и отправлюсь покорять в Америку…

Но волна интереса к Балтии уже ушла. И слава богу, ничего не купили! Для меня это стало хорошим уроком! Говорят: нет пророка в своем отечестве, но с художниками как раз наоборот. Тебя понимают люди именно той земли, на которой ты живешь. Дома тебя принимают, тобой гордятся. А кто меня знал в Лондоне?! Возможно (это я сейчас предполагаю), что и картины еще не были того уровня, чтобы выставлять в Европе. Я бодрился: раз в Латвии мои картины приобретают, значит, приобретут и там.

А жить-то надо! И поняв, что пока мне ничего не светит на западе, решил повернуться на восток. И в Москве у меня получилось. Я успешно выставился в клубе-ресторане МХТ имени Чехова в Камергерском переулке, а также в одной галерее. Именно тогда рухнул рубль, тем не менее на вырученные деньги какое-то время можно было нормально жить, кормить семью…

После Москвы я был представлен в Петербурге, Пскове и Воронеже, но это было уже не так интересно. А после 2014 года моя российская история закончилась вообще.

Клиенты — мои лучшие критики

Как вы относитесь к конкурсам, например, премии Пурвитиса, вручаемой «за художественный прогресс и новаторство»?
Молодым она нужна, для мотивации. Чтобы проявить себя, доказать свою состоятельность, чтобы тебя оценили, необходимо много работать. Но! Вилхелмс Пурвитис — историческая личность. Ты получил премию его имени? Прекрасно! Что дальше?! Это как в музыке, когда композитор напишет много, а остается одна песня. И ресурс исчерпан.

Дело и в качестве профессионального художественного образования. Академия призвана дать основу, дать в руки ремесло! Возьмем студенческие штудии, наброски. Там ты должен сделать миллион штрихов карандашом, а не двести тысяч. Когда-то мы делали миллион — и казалось мало. Сегодня делают двести тысяч — и они уже гении. Вот и вся разница! Ничего нового тут не скажу: чем больше в себя инвестируешь, тем лучше потом работаешь.

А еще не могу понять и принять ситуацию: если мусорный ящик стоит около галереи — это мусорный ящик, а если его установили в галерее — произведение искусства. Правда, к нему прилагается обширное разъяснение, что именно мы должны о нем думать. Я люблю себя нагружать, делать вещи, которые требуют большого труда. Снова и снова доказывать, что классика — бессмертна. В классике есть фундаментальность, добиться ее нелегко, и это большой вызов. А мода в искусстве? Иногда это хорошо, приятно, но чаще — банально, высосано из пальца и не очень понятно зрителю.

Вы говорите, что сейчас у вас на руках мало собственных работ, все расходится по местным и зарубежным коллекциям. А бывает, что дарите свои картины?
Отдаю — за хорошие гонорары. (Смеётся.) Деньги дарят свободу. У тебя ничем не связаны руки, ты можешь импровизировать без страха испортить работу, зря потратить дорогие краски и прочие материалы. Сколько я потратил, заказывая из Америки какие-то безумно красивые перламутровые краски, которые в Европе запрещены, потому что «вредно для здоровья»! Но как можно говорить художнику, что вредно для здоровья, если с этой краской получаются хорошие вещи?!

А благотворительностью занимаюсь. Например, уже лет пять подряд отдаю свои работы на аукцион, средства от которого идут на поддержку пожилых актеров. Поскольку я много работал для театра, мне это близко.

В Риге на улице Стрелниеку у меня есть маленький «скворечник», где я и живу, и работаю, сидя за столом. Так работают графики. У меня сайт, где указано, как можно со мной связаться. Мне звонят, договариваемся о встрече, люди приходят, болтаем под вино/коньяк. Показываю, что у меня есть.

Люди не просто покупают мои картины. Они подтверждают этим качество и необходимость моего творчества и тем самым дают возможность работать дальше. Я благодарен своим клиентам, они мои лучшие критики.

У вас два сына, чем они занимаются?
У одного свой бизнес, другой работал в офисе одной компании. Они не пошли по художественной линии, хотя старший оканчивал школу прикладного искусства. В нюансах бизнеса он разбирается гораздо лучше папы, и дело процветает. А с нашим художественным ремеслом… Конечно, ситуация не безнадежна. Сейчас и поколение моих сыновей, поколение 35–40-летних, тоже начинает интересоваться искусством и инвестировать в него. Да, за счет своего искусства ты можешь жить вполне прилично, хотя супербогатым не будешь никогда.

Наталия Морозова/«Открытый город».

Фото: Диана Спиридовская

 
01-10-2022
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Журнал
№10-11(151-152) Октябрь-Ноябрь 2022
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»
  • Люди и визы: почему мы отказываемся от "умных голов"
  • Алексей Венедиктов о вегетарианцах, мясоедах и людоедах
  • Война и мэр
  • Михаил Горбачев: ревность во время бури
  • Эрик Пуле: "Бокс -- часть стратегического партнерства Латвии и США"