Ежедневный журнал о Латвии Freecity.lv
Сначала было слово. А уже потом была ложь.
Семeн Альтов, российский писатель
Latviannews
English version

Марина Неелова: «Хочу вернуться назад и одновременно шагнуть вперед»

Поделиться:
Марина Неелова. Сцена из спектакля "Осенняя соната". Фото: sovremennik.ru
Могло быть и больше доказательств величия. Но и того, что есть, хватает. Марина Неелова покоряет всех и без усилий. Одна из лучших драматических актрис времени — и выдающаяся клоунесса. Интеллектуалка — и дива. Затворница, но из самых популярных в стране. Великая актриса Марина Неелова ждет Роли.

Новая роль начинается со страха

Если бы вы ощущали себя волшебницей не только на сцене, но и в жизни, что бы изменили в мире?
Мне не хватает наивности, тепла, ярких желаний, которые прежде сопутствовали нам в жизни. Я бы хотела вернуться во времени назад и одновременно шагнуть вперед. Больше всего я скучаю по гуманизму.

Что до сих пор заставляет вас любить свое занятие?
Когда я думаю, что мне нужно идти на спектакль, у меня всегда портится настроение. Как будто я не готова, как будто я не хочу, как будто не желаю, как будто у меня нет настроения, как будто я не в состоянии, как будто я не смогу сделать этот шаг туда, на сцену. Потом я медленно, вяло, уныло, скучно, раздраженно приближаюсь-приближаюсь, понимаю, что это неизбежно, но я приближаюсь к этому часу, к этому моменту, я все время смотрю на часы и знаю, что все равно это будет.

Такая болезненная трансформация? Любовь-ненависть?
Почти. Высокопарно звучит, но, тем не менее, шаг за шагом, что-то с тобой, с твоим организмом, вне зависимости от тебя самой, происходит, какие-то изменения. Ты входишь, садишься на грим, тебе добавляют в лицо что-то, убирают что-то, надевают «парик», потом костюм… Но ты пока еще все равно раздражена, ты это еще ты, а она это она, которая не соединилась с тобой. Но ты к этому приближаешься, выходишь с этим настроением туда, открываешь дверь на сцену, а там уже собрались актеры, и ты думаешь: боже мой, боже мой, я не могу, не могу, не могу! Потом делаешь шаг — и тебе там уже становится хорошо, даже мгновениями прекрасно. Ты не знаешь, в общем, готов к тому, что вы придумали, что вы построили, что вы создали, что вы решили сделать, но когда ты туда делаешь шаг, ты все равно не знаешь, как это будет. И всегда это некий шаг во что-то неизведанное. И когда заканчивается действо, и ты перестаешь быть ею и еще не стала собой, этот промежуточный момент тоже странный. А потом ты становишься собой и думаешь: «Боже мой, вообще-то это было счастье». Зажглись какие-то звезды другие, какой-то поворот игры партнера тебя восхитил, или что-то ты почувствовал иное, и это тебе дало новый виток жизни, новое ощущение.

С чего начинается новая роль?
Со страха. Это абсолютное ощущение первого свидания. Всегда себя ловлю на том, что если мне какую-то предлагают новую роль, я берусь за эту пьесу, долго вокруг нее хожу и долго-долго ее не могу начать читать, потому что боюсь.

Чего?
А вдруг там не соединится что-то такое со мной, вдруг это меня не взволнует, не откроет новое. И оттягиваешь это свидание.

С первого свидания еще можно сбежать, а с распределения ролей уже нет.
Нет, ты, конечно, можешь сбежать, если это совсем не совпадает. Ни с чувствами, ни с размышлениями, ни с желанием — по всем статьям! Но тогда ты думаешь: а почему оно не совпадает до такой степени, и начинаешь расшифровывать это все. И это очень, как ни странно, похоже на детективный сюжет.

Абсолютно непредсказуемая английская королева

Любите детективы?
Очень! Ты распутываешь тайну человека, отправные точки, ощущения. Идешь, исследуя каждый сантиметр, опираясь только на реплики, адресованные персонажу. Начинаешь отматывать-отматывать, двигаешься к первоначальным истокам.

Что в человеческой природе для вас наиболее притягательно?
Все, что незнакомо, все, что не понимаешь. Почему она это сделала, так сказала, а почему у нее вот такое ощущение, такая мысль возникла? Сначала рисуешь абрис, потом начинаешь его закрашивать.

Существует ли личная технология, тайный рецепт, «петушиное слово» Марины Нееловой, как овладеть ролью?
Нет.

Всегда заново?
Конечно. Ты же ничего не знаешь про этого человека.

Вы ничего не знаете про этого человека, но вы многое знаете про себя.
Нет, а это никакого отношения не имеет! Это только слезы мои, только биение пульса мое, только физиология моя, но это никакого отношения не имеет к тому человеку, к которому ты приближаешься и которого ты пробуешь.

Что помогало стать, скажем, Башмачкиным?
Ну, мы с Валерием Фокиным начали репетировать с этюдов, чтобы понять, что за природа этого человека. И вот самый первый этюд, я помню, он сказал: «Ну напиши такую фразу: «милостивый государь…», например». Я села на корточки, и на полу стала себе выводить эти буквы. И когда закончился этюд, Фокин меня спросил: «Как ты думаешь, сколько времени он длился?» Я говорю: «Ну, может быть, три-четыре минуты». Он говорит: «Двадцать пять». Я не заметила! Писала одну фразу: вступила в связь с этими буквами — одна меня умиляла, другая смешила, третья была забавная, четвертая остроумная, пятая вызывала во мне раздражение. Я просто плыла в этой воде, с таким наслаждением…

Башмачкин — самый далеко от вас отстоящий персонаж на сегодняшний день?
Да нет, я бы не сказала. Для меня это некая душа, которая есть у каждого, Мировая душа в каждом из нас, в той или иной мере, в том или ином объеме.

Кто был самым трудным? Королева английская?
Она была трудной очень, потому что она была абсолютно непредсказуема.

То есть вела себя как хотела?
Это Римас Туминас строил ее как хотел, это его сны и сновидения, это его фантазии, это его совершенно ни на кого не похожее мироощущение и знание какое-то, это его взгляд, его абсолютная непредсказуемость, неповторимость, неожиданность во всем. Ты читаешь сцену, ты предполагаешь, что она должна вестись подобным образом, и вдруг он приходит и предлагает тебе диаметрально противоположное, абсолютно парадоксальное решение, ниоткуда. Его нет ни в тексте, ни в самом течении этой драматургии. Откуда он его взял?
Ну, наверное, из своего внутреннего текста, могу предположить, зная Туминаса.

Да, он ставил совершенно неожиданные задачи, которые нельзя ниоткуда взять, ты не можешь ни на что опереться: ни на текст, ни на сюжет, вообще ни на что. Вдруг странное какое-то предложение, которое, думаешь: а почему? Не знаю, почему. Ты ночь не спишь, две ночи не спишь, три ночи не спишь, присваиваешь, присваиваешь, оправдываешь, объясняешь, пытаешься найти какое-то психологическое все равно оправдание. Ну потому что для того, чтобы сыграть, нужно понять, что это имеется в виду, почему, — ну мне, по крайней мере. Почему она сказала так, почему она повела себя так, а не просто так от фонаря: она вышла да и упала вдруг ни с того ни с сего, повалилась на пол. Значит, мне нужно это объяснить чем-то, и я ночь, другую, третью, четвертую, пятую, восьмую себе это пытаюсь объяснить и ищу-ищу-ищу разные тоже сны и сновидения, которые бы объяснили мне. Нахожу вдруг какие-то ходы.

Вы человек рациональный?
Я иррациональный и рациональный одновременно. Потому что мне нужно обязательно оправдать, иначе я не могу сыграть. Значит, я рациональный.

Именно поэтому всегда изводите режиссеров?
Наверное, да. Я не могу сыграть, если не оправдала, то есть я должна оправдать. Однажды я мучила вопросами Виктюка, зачем и почему, и он мне сказал очень простую фразу: «Форма и есть содержание». И стало понятно все.

Видите себя на сцене или на съемках со стороны?
Нет. Хотя когда переснимали мою сцену истерики в «Монологе» из-за технического брака и переснимали ее через почти несколько месяцев после того, как ее сняли. И уже павильон наш сломали, мой диван, на котором я плакала, переместили в другой павильон, в котором были грибы, мухоморы вокруг, избушка стояла, какая-то сказка снималась. И поставили мой диван именно в этот павильон. И я вот в этой ночной рубашке, в халате рыдаю, плачу. Вокруг грибы стоят. Позвонили Глузскому, который играл моего деда, чтобы он мне подыграл. Он приехал, у нас были нежнейшие отношения, мы любили друг друга, и всегда с тех пор я его называла «дед», а он меня «внучка» и т.д. Начали снимать. И я в этом халате плачу, рыдаю. Но понимаю прекрасно, что рыдать-то я рыдаю, но не могу вправо на полметра отклониться, потому что выйду из кадра, и налево не могу отклониться, потому что выйду из кадра, а вперед тоже не могу, потому что выйду из резкости. Весь монолог свой проговариваю, плачу, вся в слезах, в соплях. Закончился монолог, я слышу, что камера продолжает работать. И я продолжаю уже сморкаться в рубашку, текста у меня уже больше нет, но я продолжаю плакать и плакать, и плакать. Пока камера не остановилась, пока ко мне Глузский не подбежал со словами: «Господи, милая моя, съешь яблочко хотя бы». Потом, много лет спустя мне прислали воспоминания. Оператор просто включил камеру, присел рядом с ней и забыл выключить. Это был Месхиев, гениальный оператор. Он вспоминает, что забылся до такой степени, что только когда кончилась пленка, понял, что не работал, что стал зрителем. Профессиональнейший человек! И это было для меня откровение невероятное.

Башмаки для Башмачкина

Скажите, для организма артистического важны предметы? Ну вот, условно говоря, потеки воска на книге королевы.
Да-да, это было ужасно когда мне на Шиллеровский спектакль дали другую книгу, без капель застывшего воска. Дали другую — и я сразу забыла все, у меня роль вся выскочила из башки. Потому что там «такие тонкие властительные связи», которые невозможно нарушать, только в этой взаимосвязи что-то и происходит. Потому что все — на вкус, на нюх, на запах, на взгляд, на ощущения, на тактильность, на костюм — все определяет переход в роль.

Какой предмет/костюм вы или надевали, или брали в руки — и в этот момент поворот совершался?
В каждой роли — свой. Башмачкин — это мои ботинки, правый — на левую и левый — на правую. Про Гоголя известно, что он в годы учения иногда правый ботинок надевал на левую ногу, левый — на правую, и по утрам кричал петухом.

И вот я просто надеваю сюртук, и мне дают мужские ботинки. И я говорю: «Мне кажется» (почему не знаю, но так бывает иногда, кажется — дикость, а она оказывается правильной дикостью, нужной). И вот хочется мне так вот надеть, правый — на левую, левый — на правую, просто хочется, ничем объяснить я не могу — ни прочитанным, ни узнанным.

Кто на сегодняшний день в богатой коллекции персонажей самое чуждое существо?
Я перелистываю и не могу такого найти.

Присвоили всех?
Но ты должен их присвоить! Хотя бы на эти три часа, ради которых ты выходишь на сцену. На эти три часа это абсолютно тебе знакомый, близкий человек.

Уроки Туминаса, Фокина, Волчек

Чему вы научились у режиссеров, которые с вами работали?
У Римаса — попытаться оправдать неоправдываемое. Попытаться мыслить совершенно неординарно. Не по законам разумного человеческого мышления. Понимаешь, он однажды мне сказал, что вам не надо играть, вы ее портретируете. Как хочешь, так и понимай. Это что значит, портретируете? Я жила с этим словом много дней, пока… Я его и сейчас не могу перевести на театральный язык, но как-то я поняла.

Он хотел сказать, что вы изображаете, а надо — быть?
Нет. Там гораздо больше слоев в этом «изображаешь». Вот она говорит, что по полям сейчас я будет скакать. По каким полям?! Сцена три метра всего. С одной стороны, взлет в небо, а с другой стороны, абсолютное приземление. По каким полям, когда у тебя три метра глубиной сцена. А с другой стороны, ты все равно в облаках где-то.

А у Фокина?
Фокин имеет такую парадоксальность мышления, что всегда интересен его отбор. Он любит и всегда любил такой этюдный метод, этюдный подход к материалу. Потому что этюды — это неожиданность, сиюминутность, спонтанность, животная почти, животный отклик организма на предложение режиссера. Я с ним сделала столько ролей, которые люблю.

Вы целую жизнь работали с Волчек…
Она абсолютно актерский режиссер, и у нее были совершенно гениальные работы. Я всегда ее слушалась, то есть она-то считала, что я ее вообще не слушалась. Но были открытия такие любовные. Начиная со «Спешите делать добро» до «Крутого маршрута». Да, спорили безумно, все время, особенно в последние годы.

Если я в чем-то сомневаюсь, мне нужно, чтобы меня переубедили. Если меня переубедили, я сразу принимаю.

Ну вас-то переубедить нелегко.
Нет, я не упрямая совсем, я не из-за упрямства спорю! Я просто — разрушить свое сомнение.

Вы — сомневающаяся актриса?
Ужасно. И это мне мешает очень, очень мешает. Чувство ответственности и сомнения.

«На дне» видели?
Да, конечно, это был великий спектакль. Потом был фантастический спектакль у Волчек «Двое на качелях», где играл Козаков с Татьяной Лавровой, это были великие артисты, с которыми мне посчастливилось просто выйти на сцену, и которыми я не просто восхищалась, сознание теряла, забывала, что сама тут играю, смотрела на них, не могла оторваться. Нина Дорошина, Таня Лаврова, Олег Даль, Табаков, Евстигнеев, Никулин, Гафт, Кваша… Это и была моя школа настоящая, «мои университеты». Ну и, конечно, Василий Васильевич Меркурьев.

А не из современников кто для вас всерьез значим?
Михаил Чехов. Вот все, что он делал, все, что он говорил, и тот способ, в котором он существовал, и тот путь, который он проделывал к своему персонажу, к открытию персонажа — как будто вот он для меня был учитель.

Конфликт с самой собой

Когда за вас берутся репортеры, всех всегда волнует только личная жизнь. А что для вас входит в это понятие?
Я абсолютный интроверт. Человек угла, норы. Мне очень хочется выйти из себя и войти в какую-то общую жизнь. Но я не могу этого сделать.

Какие авторы определяют внутренний пейзаж?
Я читаю, как правило, мемуарную литературу, письма, дневники. И вдруг меня начинает волновать какой-то человек, и я начинаю читать про него все, что написано. И таким образом у меня создается сериал Толстого Льва Николаевича, про которого я читаю все, что про него написано теми или иными людьми.

И я живу этим человеком, вместе с ним проживаю его длинную жизнь, и восхищаюсь, и ужасаюсь, и т.д. Потом вдруг какая-то фраза опять меня волнует, и я начинаю читать, например, про Горького все-все-все. Самое сильное впечатление, должна сказать, на меня произвела за последние много лет биография Чехова Рэйфилда. Просто была потрясена.

Стали по-другому играть в чеховском спектакле, когда это прочли?
Нет, мне никто не дал бы! Я помню, прочитала Анненкова, его жесткое, ироничное, саркастичное эссе по поводу «Трех сестер». И меня это безумно взволновало и очень заинтересовало. Но мы уже играли «Три сестры», решения в спектакле были совершенно другие. Волчек там была, скорее, склонна к внутреннему конфликту.

Какой внутренний конфликт вас больше всего обуславливает как актрису и человека?
Конфликт с самой собой. Это мучительно, непродуктивно. Ты все время делаешь два шага назад, один шаг вперед, а то три шага назад, шаг вперед, никак не можешь себя отпустить и сказать: «Господи, ну отвлекись, развлекись».

Связано с обстоятельствами детства, воспитания — с чем?
Возможно. Ленинград, ветры в лицо, которые тебя сшибают, и тебе все время как-то внутри зябко, мерзло, невесело. Не до безмятежности, о которой мечтаешь…

Ищете бури?
Я не ищу, она все время со мной.

Любите джаз или классическую музыку?
Больше всего я люблю, когда настраиваются инструменты в оркестровой яме.

Французскую моду или итальянскую?
Итальянскую. Они художественно более свободные.

Импрессионистов или средние века?
Импрессионистов.

Черное или белое?
Скорее, черное.

Горы или море?
Горы, конечно.

Сыграла бы Мачеху и Волка

Если бы вам предложили играть Золушку или Спящую красавицу, вы бы кого выбрали?
Да не ту и не другую. Пожалуй, Мачеху.

А в драматургической коллизии Волк, Красная Шапочка и Бабушка какую бы роль предпочли?
Ну, не Бабушки, не Красной Шапочки. Остается Волк.

Я почему-то так и думала.
Да, из-за его авантюризма. Ну на черта ему старая бабушка?

Все знают драматическую актрису Неелову. А существует потрясающая клоунесса Неелова. Как познакомить современников с другой ипостасью?
Да я бы мечтала об этом! Но я не могу найти никак материал, мне кажется, я его ищу всю жизнь, и я опоздала.

Есть тема, которая проходит через все ваши работы?
Ну, наверное, все-таки эта тема — любовь.

Вы, Марина, в теме профессор, даже, я бы сказала, театральный академик…
Да, но любовь — понятие широкое.

Существует ли счастливая любовь или она сама по себе всегда счастье?
На этот вопрос у меня пока нет ответа.

Еще ищете?
Не ищу. Просто не знаю ответа. Потому что, несмотря на мои сценические опыты и жизненные знания, это уравнение я до сих пор не решила.

Счастье — понятие очень простое

Трудно было переключаться между разными странами, разными средами, разными образами жизни? Париж, Голландия, Россия, снова Голландия.
Нет. Всегда, когда я приезжала туда, я себя чувствовала очень счастливой. Счастье — это вообще понятие очень простое: дочь, ее велосипед, муж приходит с работы, собака лежит рядом, и ты с книгой, и у тебя скоро новая роль, а ты только что уехала из Москвы, и ты немного отдыхаешь. Это все и есть счастье. Но оно кратковременное, как искра.

А потом снова назад, в московские муки…
Да, потому что работа — это и мука, и наслаждение. Это сочетание весьма непригодно и неудобно для коммуникации, для близких. И для меня нелегко.

Потому что я живу здесь, играю, наслаждаюсь или огорчаюсь, с ума схожу, или злюсь на себя — но со всеми этими процессами я наедине, одиночка.

Что бы вы сегодня сказали начинающей актрисе?
Я думаю, что актерство — это некое посвящение. Просто человек выбирает для себя: либо быть великой мамой, либо быть гениальной женой, либо просто быть актрисой. Как кто-то сказал, что прочитать тысячу книг — то же самое, что вспахать тысячу полей. Так же и тут. Не знаю, сто полей или сто книг. Просто каждый выбирает себе путь свой.

Бывало, что вы на сцене забывали текст?
Да, конечно.

И что тогда происходило?
Да с ума можно сойти! Это очень редкий был случай, действительно редчайший, потому что, как правило, я знаю все тексты всех персонажей, с которыми так или иначе пересекаюсь. Поэтому я запросто всегда подсказываю, если кто-то забыл из моих партнеров. Но забыть свой текст может каждый человек, и это самое страшное, что может сниться артисту в кошмарном сне.

И забыли лишь однажды?
Да нет, пожалуй, не однажды. Не буду рассказывать даже, это ужас-ужас.

Любимые партнеры — Кваша и Даль

Случалось на сцене некое событие, которое заставало вас неподготовленной?
Ну, Гафт у меня однажды убежал со сцены на пять минут, я осталась одна. Да, непредсказуемо, неожиданно на пять минут осталась одна. Выкручивалась.

Кто были ваши любимые партнеры?
Кваша. Самый замечательный партнер на свете. Олег Даль, если в кино. В кино мне везло с партнерами, просто Олег Даль был один из самых замечательных. И Кваша.

Была роль, которую больше всего в жизни хотелось бы сыграть, но так и не вышло?
Мне когда-то хотелось очень сыграть Ундину Жироду. И еще одна роль. Ее играла Изабель Юппер в спектакле Уилсона. По прозе Вирджинии Вульф. Роль и женщины, и мужчины, и в возрасте 17 лет и 350.

То есть вбирающая все состояния?
Да, все вообще: мужчины, юноши, девушки, женщины, пожилой, умирающей, всю гамму жизни, вот так бы я сказала.

А с каким режиссером вы хотели бы это сделать?
Не скажу. Я знаю, с каким бы я все хотела делать… И он каждый раз говорит: «Да я просто ищу, никак не могу найти пьесу». Я спрашиваю: «Вы что, по слогам читаете, что не можете найти?»

Ваша биография — история счастливого человека?
Ну она счастливая тем, что я была все-таки счастлива. И не счастливая тем, что я могла сыграть гораздо больше того, что сыграла.

Вспомните миг, когда последний раз были на сцене счастливы.
Нет-нет, я даже не буду вспоминать, это глупо.

Почему?
Эти мгновения пролетают так, что ты — ах, и не успел даже почувствовать, даже шлейф схватить этого счастья. Как падает звезда, остается след, и ты вот этот след хватаешь вдруг. Ну неожиданность, сиюминутность, как вздох, что его вспоминать, он был, и, слава богу, что он был, что присутствовал в жизни. Я пытаюсь себя научить вспоминать только самое хорошее и не вспоминать того, что потеряла на этом пути. Но, конечно, потери огромные, много лет было, когда я вообще ничего не играла.

Почему не ушли из «Современника»?
Не видела театра, в котором бы хотела работать, скажу честно.

Время смягчает сожаления или обостряет?
Уже не обостряет. Я просто поняла все слишком поздно. Конечно, мне надо было изменить этому театру тысячу лет тому назад. Может быть, я бы сделала что-то необычное, если бы попала к Фоменко. Он предложил ставить спектакль у нас в театре, но ему отказали. Когда Никита Михалков предложил со мной делать «Чайку», ему тоже отказали. А было очень интересное решение, парадоксальное.

Есть роль, которую хотите сыграть сегодня?
Ой, я хотела бы начать все с начала!
 

Марина Токарева, обозреватель «Новой газеты»

novayagazeta.ru




11-03-2022
Поделиться:
Комментарии
Прежде чем оставить комментарий прочтите правила поведения на нашем сайте. Спасибо.
Комментировать
Журнал
№12(153) Декабрь 2022
Читайте в новом номере журнала «Открытый город»
  • Андрис Америкс: "Кризис ускорит переход к зеленой энергии"
  • Киров Липман: "Я вкладываю в GRINDEKS  всю душу и сердце"
  • Дмитрий Орешкин : "Россия все больше зависит от "вашингтонского обкома"
  • Андрей Плахов: "Висконти знал, что фашизм не умер"